В 1922-м, 1923-м году, во время частых встреч с ним в Нью-Йорке, казалось, что он ещё как-то бодрился, сам себя убеждал и взвинчивал, уверял, что все эти драмы и мелодрамы, которые шли в это время во второстепенных американских театрах, хотя и с Аллой Назимовой и с Баратовым, что все это так, больше по необходимости, и для денег, а то, что для души, то есть самое важное и главное -- всё это еще впереди, и мы еще повоюем, и я им еще докажу. И невольно в каждом сердце Что-то вздрагивает сразу, Сладкой мукой наполняет Дон-аминадо четыре времени года краткое содержание предела, до отказу, И оно безмерно бьется, Ибо знает суеверно, Что над ним еще прольется Страшный, грозный и безмерный, Тоже бурный, летний ливень С громом, молнией, с грозою, И с очищенною ливнем Дивной далью голубою. О чем я успею подумать в последнюю минуту. Но только скуку вынести нельзя, Тупую и торжественную скуку. Тот, который на заказ Был раскрашенным на славу, Тот, который как-то раз Из окна упал в канаву. Ну, что ж, не стану греха таить, был я тогда помоложе, да покрепче, а может тоже и глупее был, а только так меня от чтения его за душу хватило, и защемило больно, что уж не знаю как, а слезы по щекам, по бороде так и потекли струёй. Надо ли говорить, что чувствительное население толпилось именно перед входом для артистов, и каждый раз, когда появлялся, нахлобучив меховую шапку на облысевшую голову, очередной жен-премьер, -- Любич, Любин, Любимов, Любозаров, -- его окружали тесным кольцом, протягивая заранее купленные на последние копейки открытки с фотографией полубога, и молитвенно просили надписать.
Наша маленькая жизнь: Стихотворения. Я имя нежной Вероники На стали вырезал меча. И знаю: враг себя, наверно, Как я, мечом опоясал. И чье-то имя суеверно На светлой стали написал. Мы кровью свежей Поля немые обагрим!.. И, может быть, одни и те же Слова со вздохом повторим! Сквозь мглу последнего тумана Блеснут в расширенных очах Два изменивших талисмана На верных жребию мечах! Грохочут в ночи и летят поезда - И рельсы охвачены дрожью. А в небе далекая светит звезда Над ветром взволнованной рожью. И черный бросает во тьму паровоз Свой свист и глухой и протяжный. Горящие искры взметнувшихся роз Росой поглощаются влажной. Все дальше, и мимо немых деревень, Минуя родные пригорки,- Туда, где вдали занимается день Неведомый, жуткий и зоркий! Здесь высятся грудой живые тела - Сплетенные братские руки. И ловит пугливая, чуткая мгла Их сонного шепота звуки. И теплые вздохи родимой земли Дарит им проснувшийся клевер. В сердца нам отвагу, отвагу всели, Наш грустный, задумчивый Север! Смотри На узкую солнца полоску! За эту немую березку! Медвяные запахи спеющей ржи Ты вспомнишь, почувствуя порох! Свой остро отточенный меч обнажи С мечтой о далеких просторах! Вбери же, впитай в эту мощную грудь Все тени, все запахи ночи! Быть может, тяжелый и длинный твой путь Покажется легче, короче!.. И в час, когда крепко вонзятся клинки, Горячей обрызганы кровью, Ты вспомнишь поля и на них ва
