Роман относится к серии «Офсайд», но является самостоятельной книгой, которая только частично пересекается с событиями трилогии. Я давно разучился испытывать страх, потерял восприимчивость к нему, как единственной слабости, которая могла бы позволить мне совершить ошибку в кульминационный момент. Я жил четко, по планам и правилам, не позволяя себе жалости и сострадания, не думая о других. Я научился не чувствовать и гордился своей непробиваемостью, своей силой. Я считал себя не убийцей, а Победителем, Палачом, который просто делает то, что должен. Пока одна юная девушка не показала мне мое истинное лицо, но прежде я узнал, что даже в засохшей пустыни есть место цветущим оазисам. Она стала моим оазисом — мгновенным, неуловимым, как мираж, чистым, как слезы дождя, и стремительным, как горная река… и той самой слабостью, которую я не могу себе позволить. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ: СТРОГО 21 +, сцены эротического характера, сцены убийства, сцены мжмж. Насилия между героями нет в этом плане можно не бояться. Людям с чувствительной психикой НЕ ЧИТАТЬ!!! } «Пьеса сыграна» — гласит надпись на часах. Мне хотелось в это верить, когда я планировал казнь Лайтвуда, но ничего не закончилось. И, может быть, не кончится никогда, пока я не убью каждого из списка, который вел Зальцбург, и пока на пути будут попадаться люди, нарушающие мои планы. Через полчаса внедорожник въезжает на территорию моих частных владений, которые я приобрел сразу после гибели Генри. Не такие огромные, как те, в которых я жил во времена Лайтвуда, но зато абсолютно безопасные. Еще пару минут по внутренней территории и автомобиль тормозит на парковке перед трехэтажным белым жилым зданием с большими окнами. Я люблю уединение и много света. Очень много солнечного света. Дом встречает меня тишиной. Еще бы — глубокая ночь. В воздухе витает едва различимый цитрусовый аромат женских духов. Сбрасываю пиджак на диван в гостиной, направляясь к лестнице, которая ведет на спальный этаж. По дороге снимаю галстук, вдыхая, наконец, полной грудью. Толкаю вторую дверь по коридору, и оказываюсь в погруженной в уютный полумрак спальне. Андреа оставила включенным ночник возле кровати. Невольная улыбка трогает мои губы, когда я замечаю рядом со свернувшейся калачиком девушкой раскрытый учебник. Я совсем забыл, что у нее завтра экзамен. С ума сойти, связался с ребенком. Лайтвуд, все-таки, пустил во мне ростки своего безумия. Не понимаю, как так вышло. Видимо, сестры Памер обладают особой притягательностью для таких матерых хищников, как я и Джейсон. Как иначе объяснить происходящее? Сажусь на край кровати, глядя на ее умиротворенный профиль. Вот кого не мучают кошмары. Она свободна от прошлого и призраков. Протягиваю руку, чтобы убрать локон, упавший на лицо, за маленькое аккуратное ушко, но застываю, заметив брызги крови на белоснежном манжете. Одергиваю пальцы, не смея прикоснуться к Андреа. Внутри нарастает напряжение и тяжелое ощущение неправильности происходящего. Она не должна здесь быть, а я не должен прикасаться к ней. Не здесь и не сейчас, когда мои руки пахнут кровью. И именно по этой причине бесшумно покидаю спальню, закрывая за собой дверь. Спускаясь на кухню, сталкиваюсь со своим дворецким, которого ненароком разбудил своим поздним появлением. Передайте ей, что я уехал в Европу. Когда вернусь — неизвестно, — отдаю я уверенный приказ. Автомобиль везет меня в гостиницу, где заблаговременно забронирован номер на такой вот случай. Не знаю, какого черта однажды пообещал Андреа, что она может приехать ко мне в любой день и в любое время, если ей захочется спрятаться от мира, от проблем или просто меня увидеть. Когда вчера она приехала утром, застав меня за завтраком, я не смог ее выгнать. Дреа выглядела такой хрупкой, несчастной, потерянной. Там родители… Мне до сих пор кажется, что я виновата в чем-то. Синие глаза, наполненные слезами, с мольбой уставились на меня, словно я мог помочь ей чем-то, утешить. Хреновый из меня утешитель, если честно. И я уехал, чмокнув ее в кончик холодного носа на прощание, заметив обиженное выражение в глубине глаз. Я торопился пополнить список своих призраков, а она хотела оплакивать со мной ту, которая могла бы быть в их числе… Похороны — именно с них началось наше знакомство с Андреа. Хотя заочно я узнал ее гораздо раньше, от Марии Александры Памер, старшей сестры Дреа. Не знаю, в какой момент мне пришла в голову идея использовать Андреа, чтобы заставить Лекси Памер играть по моим правилам, и был ли в этом хоть какой-то смысл. Без сомнения, я мог надавить на Лекси разными способами. Сломанная Джейсоном, она была легкой мишенью. Но я выбрал способ, который мне нравился больше, потому что… черт побери, мне понравилась малышка Андреа. И то, как она смотрела на меня в тот самый первый день, когда после похорон друга семейства Памер, я вызвался подвезти Андреа и ее мать домой. Я сидел за рулем — редкое удовольствие, которое я позволяю себе, когда хочу смешаться с толпой. Она сзади, во всем черном, с простой детской косичкой, бледная, заплаканная. Я даже внимания на нее особого не обратил. А потом в зеркале я встретил ее взгляд, и чуть управление не потерял, словно затерявшись на время в бескрайней чистой синеве. Я много взглядов видел. Презрительных, завистливых, похотливых, ненавидящих, умоляющих. Я десятки раз смотрел в глаза смерти, и давно перестал удивляться многообразию эмоций в расширившихся зрачках. Но Андреа смотрела на меня иначе. Как никто и никогда. Искренне, не скрывая своего потрясения и восхищения. Словно я был чем-то сверхъестественным, и она никак не могла наглядеться, оторваться от меня. Так девочки-подростки смотрят на своих кумиров, обожая их и боготворя. И знаете… мне это понравилось. Я бы хотел слукавить и сказать, что во мне взыграло тщеславие, но, на самом деле, все было не так. Я захотел ее с того первого перекрестного взгляда, и ее наивная доверчивость решила дальнейший ход событий. Мне даже делать ничего не пришлось. Она сама вела себя к краю пропасти. А потом прыгнула… Но там внизу ее ждала не бездна, не смерть. Я даже лица ее не запомнил. Она позвонила мне через девять месяцев и сказала, что я стал отцом. В этот же день я вылетел в Бостон. Я держал на руках свою дочь Оливию, и впервые за много лет чувствовал себя по-настоящему счастливым. Сара Милтон стояла у окна, спиной ко мне, и что-то говорила, но я был погружен в созерцание лица малышки, так сильно похожей на меня. Я не услышал щелчка, только грохот, с которым она упала на пол. Не понял сразу, что произошло… Положив дочь в кроватку, я подбежал к Саре, раскинувшейся на полу в неестественной позе, и, отшатнувшись, застыл в оцепенении. Ее глаза были широко распахнуты, навсегда сохранив немного удивленное выражение. Идеально ровное, круглое отверстие во лбу, и расползающаяся по полу лужа крови… Мой третий призрак. } Я не был влюблен в Сару, но это не отменяло моей ответственности за гибель двадцатилетней девушки, которая только что стала матерью и могла прожить долгую и счастливую жизнь. Моя глупость понесла свои плоды. Я самонадеянно решил, что Лайтвуд не поднимет руку на ребенка, на невинного младенца. Но девочку трогать он и не собирался. Я дал ему козырь, о котором мечтал и грезил Лайтвуд. Теперь у меня появилось слабое место, с помощью которого он мог бы управлять мною, как ему заблагорассудится, не прибегая к угрозам. Я был готов осуществить свой план уже тогда, наплевав на собственную жизнь. Мое решение было вызвано яростью и отчаяньем отца, который хотел защитить своего ребенка. И я бы не отступил. Меня привезли к Лайтвуду в наручниках, потому что я бросался на своих сопровождающих, как сорвавшийся с цепи Цербер. Я жаждал кровавой мести и убийства своего врага. Меня с силой посадили на стул посередине кабинета Лайтвуда и вкололи успокоительное, как бешеному животному. Ублюдок встал из-за стола и подошел ко мне, снисходительно всматрива
