Мы расплачиваемся поверхностным чтением за свое предпочтение журналов и дайджестов, из которых слишком просто получить информацию. Внимание авторов сборника направлено на выяснение его роли в дальнейшем развитии эстетической мысли. Следует признать, что данная характеристика относится, прежде всего, к заключительным страницам книги, которые и спровоцировали первоначально негативную критику в адрес автора, а также во многом определили его дальнейшую судьбу. Возникала своеобразная историческая беседа, в ходе которой границы между прошлым и настоящим постепенно сокращались. Основные публикации по теме диссертации: 1. Разгадывая тайну очарования старых мастеров, Патер постепенно становился пленником их искусства. Патер сводит всю историю Ренессанса к нескольким именам, а по сути -«воображаемым портретам», которые обладают такой магической силой, что определяют не только популярность книги в целом, но и оказывают сильнейшее влияние на самого автора. Если под ритуалом понимать некие правила, предписывающие человеку соответствующее поведение перед священными объектами, то можно смело утверждать, что читатель на протяжении всей книги с волнением наблюдает, как происходит оформление этих самых правил поведения перед священными объектами искусства. Вместо того чтобы опираться на факты и хроники, оксфордский профессор литературы отсылал своего читателя к произведениям искусства. Уайльдом, отрывки из произведений которого многократно приводятся в исследовании рядом с текстами Патера. Все пьесы и сонеты МИГЕЛЬ ДЕ СЕРВАНТЕС СААВЕДРА. Взгляды, изложенные Патером в «Ренессансе», сблизили его с кружком.
Загадка красоты не дает мне покоя - как вообще возможна красота, что это такое? Существосание красоты мне очевидно в самом прямом смысле - я вижу красивых женщин, я вижу красивые картины, и закат над морем тоже красив. Мне не понятно другое - что у всего этого общего? Почему я и женщин, и закат описываю одним словом? Вот с этими мыслями я и решил прочесть эту книгу английского искусствоведа XIX века, современника Рёскина. В предисловии сказано, что он был близок прерафаэлитам и эта книга явилась провозвестником эстетизма и стиля модерн. То, что нужно - для него эстетика не служанка этики, а самостоятельная не уверен, что равноправная область. Тем более что писал он об искусстве, которое идеалом видело прекрасное то, как преобразилось искусство в начале XX века, очень интересно и важно, но затемняет проблему красоты. Книга это именно очерки. Теория, если вообще она есть, разбросана во вступлениях к этим очеркам, и скорее это декларации по ходу дела, предполагающиеся самоочевидными и потому не требующие обоснования: Нечто необычное и странное, напоминающее цветение алоэ, составляет элемент всех истинных произведений искусства; их назначение - изумлять и волновать нас. Но они должны также радовать и очаровывать; их своеобразие должно быть приятным, их причудливость должна быть нам мила. Заметим, что первая фраза верна и сейчас, зато вторая выдает жителя викторианской Англии. Менее чем через полвека после написания этих строк искусство резко отказалось быть приятным и милым, но сохранило свое стремление изумлять и волновать. Вот с этой поправкой и стоит воспринимать все сказанное Пейтером и современными ему искусствоведами. Многие авторы, обращавшиеся к искусству и поэзии, пытались сформулировать общее понятие красоты и найти для нее универсальную формулу. В глубоких и тонких замечаниях в большинстве случаев и заключалась единственная ценность этих попыток. Но они очень мало облегчают наслаждение искусством и поэзией и не помогают различать, что более, а что менее замечательно; они не проясняют точного смысла таких слов, как красота, прелесть и поэзия. Красота, как почти весь чувственный опыт, есть нечто относительное; поэтому ее определение тем менее имеет смысл и интерес, чем оно отвлеченнее. Задача истинного ценителя прекрасного заключается в том, чтобы определять красоту не абстрактными терминами, но сколь возможно более конкретными, - в том, чтобы найти не универсальную, а частную формулу, которая лучше всего выражает то или иное проявление красоты. Но первым шагом эстетической критики к тому, чтобы видеть предмет таким, каков он в действительности, должно быть восприятие своего собственного впечатления таким, какое оно есть, отчетливое его определение и выражение. Как он действует на меня? Дает ли он мне наслаждение, и если да, то каков род или степень этого наслаждения? Как изменяется моя натура в его присутствии или под его влиянием? Ответы на эти вопросы и составляют начальный материал, с которым приходится иметь дело критику в области эстетики; и так же, как при исследовании света, нравственности, меры, приходится выяснять такие первичные данные только для себя самого, но не вообще. Но тому, кто чутко воспринимает эти впечатления и стремится к их непосредственному распознанию и анализу, не нужно беспокоиться из-за абстрактного вопроса, что такое красота сама по себе или в ее отношениях к истине или опыту. Это - вопрос метафизический, столь же бесплодный, как вообще все метафизические вопросы. Итак, критик не метафизик, он скорее феноменолог. Но есть у критика и гораздо более практическая цель: Когда о каком-нибудь старинном произведении говорят, что оно имеет антикварную ценность, часто это значит, что для современного читателя оно уже утратило эстетическое значение. Исследование древности, при помощи исторического усилия отодвигающее предмет в перспективу и указывающее читателю точку зрения, дающую возможность вновь насладиться тем, чем наслаждались прежде, нередко значительно усиливает очарование старинной литературы. Но первым условием этого должна быть реальная непосредственная прелесть самого произведения; если оно лишено этой прелести, если оно не обязано своим возникновением какому-либо чисто художественному порыву, то никакие усилия любителей древности не придадут ему эстетической ценности и не сделают его достойным предметом эстетической критики. Критик как наперсник в эстетических удовольствиях. Но интереснее пассаж об объективности красоты. С одной стороны, эстетическое значение может быть утрачено, но утрачено в восприятии; по сути, это утрата ключа к нему. Как это расходится с попсовым постмодернизмом! Непопсовые постмодернисты все же воспринимали привнесение эстетического как нечто исключительное - см. Каждое искусство обладает своей собственной, непередаваемой чувственной красотой, своей особенной манерой возбуждать фантазию, своим особым соответствием материалу. Одна из задач эстетической критики заключается в том, чтобы определить эти границы и тем самым установить, до какой степени данное произведение искусства действительно удовлетворяет требованиям своего особого материала: в картине - выдвинуть на передний план очарование живописи, которое не является ни чисто поэтическим выражением чувства или мысли, ни пошлым техническим фокусом рисунка или нанесения краски; в стихотворении это - истинно поэтический элемент, ни чисто описательный, ни чисто идейный; он возникает из догадливой трактовки ритмического языка - певучий элемент в песне; в музыке - очарование звука, собственно музыкальный элемент, который не могут передать сами по себе ни слово, ни чувство, ни мысль, если они самостоятельны и отделены от музыкальной формы, в которой мы их воспринимаем. Хотя в любой области искусства есть возможность отличить материю от формы, и в любое время это отличие может быть выявлено рассудком, искусство тем не менее стремится стереть эту разграничительную линию. Все искусство стремится к тому, чтобы освободиться от оков голого рассудка, сделаться объектом чистой восприимчивости, избавиться от подчинения сюжету или материалу. Полнее всего этот художественный идеал достигается в музыке благодаря полному тождеству материи и формы. В конце концов именно этой книге Пейтера, одному очерку в ней мы обязаны тем, что Боттичелли из живописцев второго ряда, известных лишь искусствоведам, занял подобающее ему место в нашем восприятии Ренессанса.
